Читать книгу - "Смерть на Кикладах. Сборник детективов №5 - Сергей Изуграфов"

сам Ёсикава-сенсей! Нам очень повезло, что в эти дни они все оказались в Европе и откликнулись на наше приглашение. Надеюсь, вам будет приятно встретиться и пообщаться с коллегами!

Выслушав радостный перевод Акико, Нисимура-сан побелел лицом и безвольно опустился обратно на стул. На лице японца был ясно написан ужас.

— Все с ним понятно, спекся! Он что-то скрывает, ты прав. Давай дадим ему дозреть, — снова по-немецки произнес Манн, обращаясь к Смолеву. А для растерявшейся переводчицы добавил по-русски: — Мы сейчас с моим коллегой выйдем и подождем за дверью, а если уважаемый господин Нисимура все-таки захочет нам что-то дополнительно сообщить, — мы его с радостью выслушаем!

Смолев и Манн поднялись на ноги и покинули комнату.

В соседнем помещении их ожидал Фудзивара-сенсей. Маленький японец разложил на большом столе фотографии пропавшего клинка из тех, что привез с собой Тишкин, и внимательно рассматривал их, делая пометки перьевой ручкой в маленьком черном блокноте.

Не успели Манн и Смолев внимательно рассмотреть все фото, как вдруг из соседней комнаты раздался истошный женский крик, дверь распахнулась, — и испуганная Акико выскочила к ним, вся в слезах, и, дрожа, упала на колени в углу, зажав рот руками.

В распахнутую настежь дверь они увидели, как эксперт-оценщик японских мечей с двадцатилетним стажем Нисимура Сэтору, взрезав себе живот коротким клинком, бьется в предсмертных конвульсиях в луже крови на полу. Прошло еще совсем немного времени, и он совершенно затих. Наступила оглушительная тишина.

Очки эксперта аккуратно лежали на столе. Солнечный луч с улицы попал в круглое стекло, и на стене пустой комнаты беззаботно заплясал веселый солнечный зайчик.

Часть двенадцатая

Новый календарь.

Где-то в пятом месяце, знаю,

день моей смерти…

Масаока Сики

До начала ханами[84] оставалось еще несколько недель, но маленькая серая птаха, которую жители провинции Исэ называли хару-тцуге-дори[85] уже во всю пела свою заливистую песню, усевшись на сухую ветку густого старого кустарника, разросшегося у дороги.

Здесь, на окраине деревушки кузнецов, невдалеке от городка Судзука, в самом начале кумано-кодо — целой сети троп к синтоистскому святилищу Исэ-дзингу — проходившие на поклонение к святыням жители провинции частенько останавливались передохнуть и настроиться должным образом на преодоление последних нескольких тё[86] перед тем, как ступить на священные тропы, что тянулись на многие сотни ри.[87]

Тысячу лет эти тропы для паломников переваливают через крутые, заросшие густым лесом горы, спускаются к рекам Тоцукава и Куманогава, подходят к океану и тянутся вдоль океанского побережья. В незапамятные времена они были хорошо расчищены, местами выложены булыжником или каменными плитами, на крутых подъёмах сделаны каменные ступени. Вдоль дорог легли многочисленные камни с надписями, святые могилы, встали буддийские монастыри и синтоистские кумирни.

В воздухе уже запахло весной, и поток странников нарастал с каждым днем. Проходившие мимо буддийские монахи с наслаждением слушали певчую птаху, расстелив свои циновки прямо у дороги. Светло улыбаясь и покачивая головой в такт ее трелям, они называли ее кумо-йоми-дори, что означало: «птица, читающая сутру лотоса».[88]

Маленькая серая птаха и не догадывалась о том, как важно ее пение для людей, что шли мимо ее куста каждый день. Она просто чувствовала, что весна не за горами, ее маленькое сердечко стучало все быстрее и радостнее с каждым днем, и она спешила поделиться этой радостью с окружающим миром.

Люди не оставались безучастными к ее стараниям. Из деревни, до который было рукой подать, почти каждый день приходил маленький мальчик лет пяти — младший сын местного кузнеца — и приносил ей небольшую горсточку риса.

Медленно приблизившись, стараясь не шуметь, чтобы не вспугнуть птаху, он осторожно высыпал рис под куст и быстро отбегал в сторону, где замирал, присев на корточки, склонив взлохмаченную голову набок и внимательно наблюдая за происходящим. Как только он видел, что серый комок, заметив угощение, слетал на землю и начинал благодарно клевать рис, чумазая физиономия малыша расплывалась в радостной улыбке, демонстрируя существенный недостаток зубов во рту. Вскочив, он быстро улепетывал в сторону деревни, сверкая голыми пятками.

Вот и сегодня ему повезло: птица приняла подношение! День будет удачным! Так учил его отец — малыш должен его обрадовать! Может быть, за это отец позволит ему посмотреть, как, захватив тяжелыми и длинными крючьями, будут извлекать из печи огромный раскаленный кусок металла, катя его вперед по деревянным чурбакам, а металл будет шипеть и плеваться, как страшный дракон из сказок, что рассказывала бабушка.

Его отца звали Мэису Кувана дзю Мурамаса. Именно так он подписывал свои клинки. Кузнец в третьем поколении, он был внуком великого Сэнго Мурамаса и сыном его сына, тоже Сэнго Мурамаса. Ровно пять раз по десять приходила весна в его жизни, пять раз по десять облетали цветы с веток сакуры. В век, когда большая половина населения раздробленной на мелкие княжества страны из-за непрекращающихся войн не доживала и до тридцати, он считался уже стариком, хотя был еще бодр, физически крепок и вынослив.

Вот и сейчас — его помощники валятся с ног от усталости, шутка ли: пошли четвертые сутки без сна! А он по-прежнему внимателен и сосредоточен. Он не имеет права ошибиться. Иначе все пойдет насмарку, и вместо огромного слитка тамахаганэ — «алмазной стали», единственно подходящий для изготовления клинков, массивная глиняная печь-татара выдаст ни к чему не пригодный металл, не обладающий нужными свойствами, — и все придется начинать заново.

Выслушав сбивчивый рассказ ребенка о том, что певчая птаха приняла их дар, он нежно улыбнулся младшему сыну, усадил мальчика повыше, чтобы тот мог наблюдать за происходящим, и вернулся к своему делу.

Татара пышет жаром уже четвертые сутки. Мастер все это время не смыкает глаз. Он постоянно следит за тем, как в жерле этого гигантского глиняного кирпича плавится железная руда, соединяясь с древесным углем. Самое удачное время суток — это сумерки. Ведь по цвету пламени в печи решает кузнец, что добавить в текущий момент — еще угля или руды. Так учили его дед и отец. По едва уловимым оттенкам в цвете пламени быстро определяет он, чего хочет печь, и отдает команды своим подмастерьям.

Вот печь вновь получила требуемую порцию угля, и мастер, утерев потное и разгоряченное лицо, снова возвращается на свое место.

Да, его ремесло требует труда и терпения. Еще до того,